October 25th, 2010

я

(no subject)

Прочитал две книги Чарли Уильямса из его сериала «Ройстон Блэйк». Во флибусте их с перепугу засунули в криминальный детектив. Это конечно не правильно. Это все равно, что «Женщины» Буковски определить в «любовные романы». Там ведь тоже о любви, правда? Если кратко, то романы «Мертвецы» и «Сигареты и пиво», это как бы контркультура завернутая в обложку детектива. В чистом виде «постмодерн» контркультуры в эпоху полного поглощения мейнстримом. Это я не ругательства ради. Главный герой этакий английский гопник, который по жизни зарабатывает вышибалой в ночном клубе и живет в городишке, где к многим вопросам морали относятся… Ну, можно сказать, что не относятся вообще. Выпивка, бабы, грабежи, убийства. Что-то мне подсказывает, что книга была написана уже после «Бешеных псов», «Карты, деньги, два ствола». И понятное дело после торжества образа безжалостного ублюдка в английской литературе, поэтому романы лично мне показались вторичными, хотя и ладно скроенными. Когда читаешь, чувствуешь что автору ничего и доказывать не надо, он работает со сложившими образами, своего рода штампами, готовыми для приложения куда угодно и особенно хорошо ложащиеся на «плохого парня» в криминальных детективах. С одной стороны создается вполне достоверный человек, а с другой стороны – читатель как бы всегда может отстраниться от главного героя, сославшись на то, что он-то, дескать, и не такой, он-то вполне себе добропорядочный член общества. И все останутся довольны, что является необходимым условием для коммерциализации чего-либо.
я

Как бы в тему дискуссий о романе «ЦВЕТОЧНЫЙ КРЕСТ»

Я не знаю, кто прав: противники контркультуры, которых воротит от слова «жопа» и трахающихся персонажей, или её сторонники, которым насрать на все. Но лично мне кажется, что контркультура имеет целый ряд преимуществ перед тем, что у нас принято называть «культурой». И самый главный из них откровенность. Когда читаешь книги, не кастрированные самоцензурой и вымарыванием «разжиганий» всяческой розни, всегда можно увидеть, что на самом деле думает автор. В реализме, в беллетристики автор вынужденно лицемерит, вынужденно создает свой «идеальный» образ, и совершенно не понятно, где он на самом деле, а где вечное «так надо», «так должно» и «что тогда подумают люди». Поэтому и получаются казусы, когда вдруг выясняется, что известный автор детективов был антисемитом, кто-то предпочитал маленьких девочек, кто-то мальчиков, а кому-то вообще было плевать на все, кроме родной мизантропии. Раньше, оправдывая собственную фальшивость, писатель мог сослаться на общественную мораль и прочую чепуху, сейчас, когда есть писатели которых это не останавливает, эти оправдания смотрятся жалко. Если пятьдесят человек напишут на заборе «я дрочу», то как бы оставшиеся пятьдесят не кричали рядом, что они не дрочат – поверят-то все равно первым, потому что из тысячи прошедших мимо такого забора дрочили все, кроме кастратов и импотентов. Легче всего из этого выпутывается беллетристики. Она с самого начала работает с некими идеальными образами, романтизированным представлением о мире и человеке, при этом стоит на фундаменте допущений и условностей. А вот классическая реалистичная проза бездарно проигрывает эту борьбу. Как бы не пыжились редкие «реалисты», но их взгляд на мир оказывается в результате, какой-то подретушированный, создается впечатления, что они живут исключительно в окружении принцев и принцесс, которые, как известно, не только пукают, а не пердят, но еще и благоухают при этом розами. Зачастую мелькнувшее на странницах брошенное персонажем «блядь» воспринимается как благость, а не похабщина. Единственное, кто, на мой взгляд, сдерживает победу контркультуры – это сама контркультуры. Как неосознанно получается, что авторы, которые её проповедуют, описывают чернуху, вываливают картины темной стороны жизни. Но ведь на самом деле это не так. Жизнь не может состоять исключительно из концентрированного говна. Вот и получается, что они сами ограничивают себя. Как только появиться автор, который сможет рассказать о чем-то хорошим, не ограничиваясь искусственными рамками, ни самоцензурой, ни мизантропией, тогда контркультура окончательно победит. Конечно, если допустить, что отказ от самоограничений в творчестве возможен в принципе.
ПС. Я понимаю, что деление литературы на контркультуру и все остальное условен.